Годы:

Смешные истории:

ЗУД МУДРОСТИ

Георгий ГУЛИА

 

Литературный критик должен быть прямым, многоопытным и — не б последнюю очередь — мудрым мужем. Так полагал Назар Назарович Мурлыкин.

«А что значит быть мудрым? — рассуждал Мурлыкин.— По крайней мере не казаться дураком, то есть делать вид, что знаешь все, и обо всем иметь суждение самое непринужденное».

Малейшее отступление от этого правила грозило Мурлы- кину неисчислимыми бедствиями. Так ему казалось. Состоя на работе (штатной и внештатной) в трех толстых и двух тонких журналах, он уже три десятка лет сиднем сидел в славном городе Москве, в уютном Лавровом тупике и не менее уютной квартире. От тупика до редакций — вот почти весь творческий путь этого известного критика. В кулуарах

Союза писателей, где разговоры нелицеприятны, его считали мурлыкающим критиком, иными словами, человеком никчемным. Однако Мурлыкин время от времени выступал на различных собраниях комиссий и секций, в которых нет недостатка в Союзе писателей. Мурлыкина слушали скрепя сердце. Иной раз аплодировали. Порой его фамилия отмечалась петитом в хронике «Литературной газеты». Таким образом, имя Мурлыкина так или иначе пребывало на определенном уровне литературной жизни, что создавало ему необходимый авторитет в редакциях и издательствах.

Главная обязанность Назара Мурлыкина состояла в том, чтобы давать советы, поучать молодых, встряхивать старых и ободрять престарелых писателей. Обязанность его вовсе не была щекотливой, то есть он мог говорить что угодно, не отвечая за свои советы ни перед собственной совестью и, разумеется, ни перед Союзом писателей. Со своими делами управлялся критик отлично, ибо выработал… Впрочем, к чему длинное предисловие? Давайте лучше послушаем его.

Вот он сидит в кресле, чуть-чуть лысеющий, вполне довольный собой, Назар Мурлыкин. Он держит в руках пухлую рукопись. Напротив Мурлыкина на краешке стула ерзает молодой писатель Н. Бойцов, приехавший из далекого края.

— Я прочитал вашу рукопись,— говорит Мурлыкин, щуря глаза.— Очень интересно столкнуться с сибиряками, вашими героями.

Бойцов явно смущен. Он нервно закуривает папиросу.

— Однако,—продолжает Мурлыкин,— самое главное — правда жизни.

Бойцов утвердительно кивает головой. Мурлыкин оживляется.

— Вы пишете об охотниках-медвежатниках, товарищ Бойцов, но я не вижу их. Вы живописуете тайгу, но я не чувствую ее. Вы говорите о любви, но я не ощущаю ее. Вы рассказываете о храбром юноше, повисшем над пропастью в горах, но я не воспринимаю этот эпизод… В чем же дело?

Мурлыкин грозно поднимает кверху указательный палец, испачканный в чернилах. Бойцов опускает глаза и краснеет до корней волос. Ему кажутся весьма странными утверждения маститого критика, но как-то неловко спорить…

— Вы мало знаете жизнь, мало ее изучаете,— продолжает Мурлыкин.

Молодой писатель едва верит своим ушам. Он молча берет рукопись.

— А вы в Сибири бывали? — спрашивает Бойцов.

— Э-э-э…

— А вы сибиряков знаете?

— Видите ли…

— Живого медведя в тайге видели?..

— Э-э-э…

— Ну, а я, например, видел… Поглядите сюда, на этот шрам: память об одном медведе… Понятно? Прощайте, товарищ критик!

Следующим на приеме был некто Соколов с Северного Кавказа, молодой человек лет двадцати пяти, литератор, пока что пребывавший в безвестности.

— Кавказ? — проговорил Мурлыкин, доставая из туго набитого портфеля три рассказа Соколова.— Так-так… «Кавказ подо мной. Один в вышине…» и так далее…

Соколов тряхнул чубом и улыбнулся широкой улыбкой.

— Ну, что вам сказать, товарищ Соколов? Горы ваши неубедительны. Туманы тоже. Ледники тем более. Э-э-э… Как бы это выразиться? Мало живого, непосредственного видения, мало индивидуального восприятия… Главное — это жизнь. Надо изучать жизнь…

— Я все писал с натуры,— попытался возразить Соколов.

—-О! — воскликнул Мурлыкин.— Разве изучение жизни

заключается только в этом? Надо быть с народом, в гуще масс, надо безвылазно общаться с ними, жить одними помыслами, и так далее, и так далее. Я не встречал таких людей, какие действуют в ваших рассказах. Они не совсем ясны. Я их не ощущаю. Я их не вижу. Я не могу взять их на ощупь. Они где-то здесь, а я где-то там… Вам, конечно, ясно, о чем я говорю?.. Надо изучать жизнь, надо вариться в одном котле с героями, надо жить с ними бок о бок. Иначе все уходит в песок. Иначе этой самой… как ее… правды не чувствуется.

Соколов ушел, хлопнув дверью. Критик вздрогнул. Но он быстро оправился от неприятного ощущения, ибо перед ним уже сидел новый посетитель.

— Белов из Архангельска,— представился он Мурлыкину.

—• Ах, Белов! — сказал Мурлыкин. — Это ваша рукопись

«Заполярные ночи»?

— Да, моя.

— Читал, читал.

И Мурлыкин вывалил на стол махину в восемьсот страниц.

— Вы что же это, бывали на Новой Земле?

— Я прожил там несколько лет,— скромно ответил Белов.

— Несколько лет?

— Да. А что?

Мурлыкин развалился в кресле.

— Видите ли,—начал он.— Признаюсь, я читал вашу ра

боту не без любопытства. Все это не лишено интереса. Я бы сказал больше: здесь, в этой рукописи, есть нечто такое, что импонирует, нечто такое, что притягивает, и так далее. Но будем откровенны. Я не ощутил этой чудесной, но суровой северной природы. Я не увидел белых медведей, о которых вы пишете. Они где-то здесь, недалеко. (Мурлыкин вытянул руку.) Но я не ощутил полярного холода. Я не увидел вот где-то тут, перед глазами, ледяных глыб. Я не почувствовал дыхания людей. Голубые песцы мне показались взятыми напрокат из мехового магазина…

Мурлыкин отпил глоток воды.

Белов сидел, насупившись, туго сжав губы. Между тем критик, окончательно войдя в свою роль, продолжал с воодушевлением:

— Как вам угодно, товарищ Белов, но я не вижу глубокого знания жизни. Я не вижу материала, не ощущаю его всеми пятью чувствами. Я не могу пощупать его руками. Наша главная обязанность — изучать жизнь, вариться в общем котле со своими героями. Надо быть там, с народом, надо все пережить самому. Да-да, я знаю, что вы жили на Севере. Но я не чувствую, не ощущаю, не вижу ваших героев, не вижу природы, неба, моря, и так далее, и так далее.

Белов прерывает его:

— Довольно, уважаемый критик! Перестаньте зудить!

Белов забирает свою рукопись. Он уходит, грохоча грубыми ботинками.

Мурлыкин припадает к стакану. Он истово глотает воду. Нет, не имели права его так оскорбить! За что же, спрашивается? Ему хотелось говорить, все говорить и говорить. Он понимал, что призван поучать, наставлять и так далее. Он весь был во власти зуда критической мудрости, но с кем говорить? Он выглянул в коридор. Там не было никого. Но как же унять этот зуд?

И выход был найден.

Мурлыкин уселся за рецензию. Он начал набрасывать очередную «закрытую» рецензию для издательства на повесть молодого писателя из Петрозаводска. Вот первые слова, которые он начертал:

«Повесть не лишена интереса, однако я не ощутил, не почувствовал где-то здесь, недалеко от себя, людей, природу и так далее. Автор плохо знает жизнь… Автор должен изучать…» и так далее и так далее…

Время шло, а Мурлыкин все писал, писал. Зуд критической мудрости не давал ему покоя.