Годы:

Смешные истории:

СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО

Ольга ПОЗДНЕВА

 

На Замоскворечье спускались весенние сумерки.

Писатель Николай Синицын неспешно прогуливался, стараясь отогнать горькие мысли. Вчера на одном собрании жестоко раскритиковали его новый роман «Тупик». Больше всего досталось литературному языку, который был единодушно признан стандартным, сухим, а кто-то даже назвал его ни- щенски-бедным. Правда, автор «Тупика» относил эту резкую критику за счет личного недоброжелательства и мелкой зависти, но все-таки неприятно…

Синицын шел по улице Островского, бывшей Малой Ордынке. Тут когда-то жили именитые купеческие тузы, чей душный быт гениально описан Островским. Все здесь изменилось. Но старые особняки — очевидцы давних дел и дней — еще сохранились.

«Вот этот домишко наверняка был при Островском,— по
думал писатель, свернув на проходной двор с небольшим сквериком.— Экая старина!»

Перед ним стоял флигелек с крошечными окнами. На его фасаде Синицын разглядел мемориальную доску:

«В этом доме 12 апреля 1823 года родился и жил великий русский драматург Александр Николаевич Островский».

Глубокое умиление охватило писателя. «Так вот,— размышлял он,— вот где родился русский гений! В этой лачуге текли его младенческие годы! Ни тебе центрального отопления, потолки низкие, сторона несолнечная. А удобства? Можно себе представить! Д-д-да…»

Синицын грустно усмехнулся. В одном окне вспыхнул свет, и он подумал, что, может быть, именно в этой комнате сто двадцать лет назад сидел за столом, уча букварь, мальчик с большим лбом и вкось поставленными серыми глазами…

— Ну, как, нравится? — услышал он веселый голос.

Возле него стоял пожилой добродушный мужчина с метлой

и совком. Писатель не любил, когда прерывали его размышления, но дворник так лучезарно улыбался, что не ответить было нельзя.

— Вы о домике? Что ж, сохраняется он, как видно, тщательно. Молодящегося старичка напоминает!

— Предложи-ка теперешним писателям здесь квартиру. Вот бы завертели носами!—Дворник засмеялся.— Им тут неподалеку какие же дома отстроили! У меня там шурин в истопниках. Здорово, должно быть, они пишут теперь!

— Вы думаете? — весело отозвался Синицын. Неожиданный собеседник ему понравился.

— Живучи в таких домах, плохо не напишешь,— убежденно заявил дворник.

«Вот с кем надо общаться,— растроганно подумал Синицын.— Как нам нужна эта непосредственность, это почти детское благоговение перед талантом! Чувствуешь себя значительнее, выше».

— А кто занимает квартиру Островского? — спросил он, чтобы продлить разговор.

— Люди занимают, жильцы. А ты зайди туда, не стесняйся.— Доброжелательность к незнакомцу так распирала дворника, что он даже перешел на «ты».

— Неудобно.

— Чего там неудобного? Иди,— ободрял дворник.— На жулика ты не похож. Ну, не хочешь туда,— зайди к нам погреться.

…Веселый дворник быстро накрыл стол и поставил перед гостем пиво.

— Кто у вас играет? — спросил гость, увидев пианино.

— Дочь учится в консерватории, певицей будет. Да ведь и я, можно сказать, пою неплохо. Меня сам начальник районной милиции хвалил. Это, брат, не шутка. В кружке хоровом состою.

Синицын хотел было открыться хозяину и свернуть на подробный и душевный разговор о писательском творчестве, но тот, к его огорчению, смотрел на литературу сквозь призму мнений шурина-истопника, подходя к ней, так сказать, не с парадного, а с черного хода.

— Не знаю, врет шурин или нет,— говорил он, тыча вилкой в огурец, который увертывался, как живой,—а будто у некоторых писателей такой порядок: если кто долго не работает, сейчас дают аванс. Он опять не работает, ему еще аванс, и так, пока не помрет. А вот я не выйди утром с метлой…

—• Труд писателя нужно понимать и уважать,— внушительно сказал Синицын, опечаленный тем, что читательское благоговение страдает от досужих толков.

Выпив еще стакан пива, он уже хотел было прощаться, но тут дверь открылась и… «вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос»,— оторопев, подумал Синицын гекзаметром и поправил галстук.

Младая Эос вежливо поклонилась, бросила ледяной взгляд на пивные бутылки и, сняв берет, села к столу.

«Какие же, однако, розы цветут в этих руинах!» — восторгался про себя писатель. Дворник было засновал, стуча тарелками, но будущая певица сказала равнодушно и чеканно:

— Ты, папа, в принципе правильно решаешь поставленные перед тобой хозяйственные задачи. Но, отметив твою высокую активность, проведенную тобой значительную работу по подготовке данного обеда и проявленную при этом заботу о высоком качестве такового, я тем не менее намерена ликвидировать его скоростными методами ввиду того, что мой лимит времени резко ограничен.

«Что она говорит?! — ужаснулся про себя писатель.— Кошмар, бред какой-то!»

— Вы, кажется, учитесь петь? — попытался он перевести разговор.— Прекрасное искусство!

— Учусь,— охотно отозвалась девушка.— Стараюсь ударно и интенсивно осваивать существующие учебные программы. Но для того, чтоб закрепить успехи, достигнутые в этом сезоне, и, не снижая темпов, напряженно бороться за дальнейший подъем, я должна проанализировать и продуктивно использовать как опыт лучших мастеров отечественной вокальной культуры, так и…

— Маргарита, ты пообедай,— вмешался дворник, испуганно глядя на дочь.

— Папа, не подменяй администрированием принцип,— поморщилась девушка.— Впрочем, для того, чтобы развить и поддержать твою инициативу, я пока выпью чаю.

С безграничным изумлением слушал Синицын молодое, милое существо.

— Вы как-то странно говорите,— мягко заметил он,— С кем вам, простите, приходится общаться, если ваша разговорная речь стала такой, еще раз простите, ради бога, стандартной, сухой, нищен… гм… я бы сказал, бедноватой?

— Да видите ли…— Девушка чуть-чуть задумалась.— Мы, студенты, народ молодой, восприимчивый. Прочтешь какую-нибудь книгу и долго думаешь о ней. Вот я прочитала роман Николая Синицына «Тупик» и невольно подражаю тому, как говорят его герои. Вы знаете этот роман?

— Я?.. Знаком… Э-э… в общих чертах…

— Вот, послушайте.— Она взяла с полки книгу.— Я прочту отрывок из главы, которая называется «Шестое чувство». Героиня романа, зоохирург, прощается со своим женихом. Он едет на новостройку, а она не хочет бросить институт, где ведет научную работу. Словом, разлука влюбленных.

«Вера перестала анатомировать лягушку.

— Мой лимит времени резко ограничен,— сказала она Сергею, машинально вертевшему в руках портсигар.— Ты едешь сквозным или транзитом?

— Транзитом,— ответил Сергей.— Твое решение бесповоротно?

—-Да.— Вера медленно вытирала ланцет.— Я приняла это решение, достаточно проверив материал, обосновывающий правильность моего выбора. Я не могу заморозить мои научные опыты, занимаясь разработкой только теоретических проблем. А распыленность семьи, как правило, дает отрицательные результаты.

Сергей машинально повертел в руках лягушиную лапку.

— Учти, что я тебя люблю.

— Учту,— отозвалась Вера.

— Когда ты учтешь?

— Учту тогда, когда произведу детальный анализ всего комплекса моих чувств к тебе.

За окном гудели провода. Каким-то шестым, а может быть, седьмым или восьмым чувством Сергей понял, что еще не все потеряно.

Машинально повертев в руках абажур от лампы, он бодро направился к выходу.

— Счастливый путь! — говорила Вера, провожая его до двери.— Обобщай и распространяй опыт передовиков стройки. Не подменяй принцип мелочным администрированием. Участвуй, Сережа, в художественной самодеятельности. Пиши мне не кампанейски, а систематически, это явится основным вкладом в дело улучшения наших отношений и поможет ликвидировать кризисную ситуацию скоростными методами.

Сергей машинально…» Вам жарко?

Это уже относилось к гостю, усиленно вытиравшему взмокшим платком лоб и шею.

— Ничего…

— Ну, скажите на милость, где писатель выискал такую молодежь, где он услышал такой язык?

— Говорят, — пробормотал Синицын, откашлявшись,— будто автор собирается переделывать свой роман.

— А пусть он бросит его в печку,— предложил дворник.— Мне шурин рассказывал, не знаю, врет или нет, что будто у них в писательском доме всем жильцам велели писать понятно и народный язык изучать. Вызывает это один ихний жилец шурина к себе домой. Ну, угостил, конечно. А ну-ка, говорит, Кузя, ты же сам родом деревенский; вот давай сделаем маленький — как это он назвал? — тренинг, что ли… Побалакаем, говорит, покалякаем, погутарим с тобой, по-сельскому, по-деревенскому. Ну, шурин застеснялся… Вы уже уходите?

— Милости просим, навещайте нас,— сказали в один голос дворник и его дочь.

Когда гость ушел, она долго смеялась:

— Знаешь папа, ведь это был Синицын; я его сразу узнала!

— Экая жалость! — огорчился дворник. — Не придет он теперь. Обиделся.

Но Синицын пришел на другой же день. И у него с дворником и его дочерью завязалась дружба. Говорят, что он отказался от мысли переделать свой роман и пишет новый: «Прощай, тупик!».