Годы:

Смешные истории:

САПОГИ

Л. НИКУЛИН

Есть люди, которым никак не идет форма.

Я имел непрезентабельный вид в гимназической куртке. Неважно сидела на мне студенческая тужурка с золотыми пуговицами. Но хуже всего я выглядел в форме вольноопределяющегося 192-го Путивльского стрелкового полка.

В ротной швальне мне кое-как пригнали казенное обмундирование, но бескозырка с грязно-белым околышком была не к лицу, и особенно угнетали меня казенные пудовые сапоги.

На плацу в марте месяце я утопил один сапог в жидкой, как сметана, грязи. Это произошло на глазах помиравшей со смеху учебной команды.

Фельдфебель Павлюк имел некоторое уважение к вольноопределяющимся за их неизменную заботу о том, чтобы у него под кроватью не оскудевали запасы казенного столового вина. Он посоветовал мне заказать хромовые сапоги у знаменитого сапожного мастера Наума Песиса, у того самого, который шил сапоги даже штабс-капитану Маркову.

В общем, я не поминаю лихом Павлюка, хотя он был страшен, потому что пил в одиночестве. В офицерское собрание подпрапорщиков не пускали, а с нижними чинами Павлюк по своему чину общаться не мог. И он пил в одиночку и действительно был по утрам страшен, как может быть страшен «шкура», фельдфебель сверхсрочной службы, подпрапорщик.

Итак, теперь у меня были сапоги на ноге из хромовой кожи и притом с особенным глянцем. В то утро я начистил их первого сорта ваксой. Она придала сапогам серебристый блеск и матовую зеркальность.

Я шел по лагерной линейке. В кармане у меня лежал отпускной билет по шестнадцатое июля. Эту ночь я мог ночевать в городе. Я мог вылезть из солдатской кожи, переодеться в штатское платье и вместо бескозырки посадить на голову широкополую шляпу колоколом, шляпу того фасона, который в то время предпочитали юноши свободного образа мыслей.

Как хорошо прикрыть такой шляпой наголо остриженную голову и гулять по главной улице, крепко держа в кармане правую руку, чтобы она не тянулась к козырьку при встрече
с обер- и штаб-офицерами! Притом следить, чтобы ноги сами собой не становились во фронт в ту минуту, когда на перекрестке улицы заалеет подкладка генеральской шинели.

Пожалуй, мне было чуть-чуть жалко расстаться с сапогами. Они ловко сидели на ноге, и июльское солнце отражалось в них серебряным, сплющенным рублем.

Я шел, не торопясь, осторожно обходя лужи. Сутки лил дождь, и жирная черноземная грязь блестела на плацу, как повидло. Она облепила колеса обогнавшей меня пролетки. Я козырнул спине в светло-серой шинели и двинулся дальше, выбирая сухие места на дороге. Все же мне хотелось появиться в городе настоящим военным, и больше всего я боялся мальчишек нашего двора. Они в первый раз видят меня в военной форме, а мальчишки южного приморского города, да еще на Слободке,— это, знаете ли…

— Вольноопределяющийся!

Голос раздался как гром с ясного неба. Я посмотрел вперед и назад. Пролетка остановилась по ту сторону плаца. В пролетке сидел штабс-капитан Марков. Он сложил руки рупором и еще раз крикнул через плац:

— Вольноопределяющийся!

Указательный палец капитана делал призывные знаки. Между капитаном и мной лежал плац — мертвое море грязи, южной черноземной грязи.

Сорок минут я потратил на то, чтобы навести глянец на новые сапоги — шедевр Наума Песиса, теперь все погибнет.

И бессознательно, почти инстинктивно я пошел к ротному Маркову не по диагонали и не рысью, как полагалось, а пошел шагом по краю плаца, осторожно обходя лужи.

— Вольноопределяющийся!

Третий удар грома. Согнутый палец ротного двигался быстрее и быстрее, солдат на козлах смотрел на меня с уважением и немым ужасом, но я уже не владел собой. У меня немели ноги, я двигался, не торопясь, находя сухие островки среди моря грязи и перепрыгивая через лужи.

— Вольноопределяющийся!

Тогда я сделал страшный прыжок, попал в самую середину глубокой лужи и утопил в ней на треть сапоги, затем выпрыгнул на дорогу и очутился перед ротным.

— Что это вы прыгаете, как козел?

Я молчал и смотрел в землю. Сапоги выглядели так, точно на них вылили ведро дегтя. Все кончено! В таком виде нельзя ехать в город. Надо вернуться в лагерь, сушить и чистить проклятые сапоги. Тем временем уйдет дачный поезд- кукушка. Ярость переполняла меня. Я молча смотрел на сапоги.

— Вольноопределяющийся!

Я поднял глаза. По уставу надо есть глазами начальство. Но я не хотел смотреть в выцветшие голубенькие глазки штабс-капитана Маркова, я не хотел видеть его пушистых белокурых усов.

Я изловчился и глядел мимо, хотя он стоял прямо передо мной.

— Вольноопределяющийся! Вы что косите?

«Чего тебе еще надо? — думал я, холодея от тоски и злости.— На кой ляд я тебе нужен?»

— Вернетесь в команду, разыщете Павлюка, скажете: «Ротный командир приказал никого из роты не отпускать…» Понятно?

Я сделал налево кругом и вернулся в лагерь.

Это произошло 16 июля по старому стилю, 16 июля 1914 года, почти двадцать лет назад. В следующее воскресенье, как вы понимаете сами, мне не дали отпускного билета. Спустя десять дней я уехал на фронт в новых хромовых сапогах работы Песиса.

* * *

…Году, кажется, в девятнадцатом, в осеннее время грузовик «бенц» остановился на главной улице у здания военного трибунала. По бортам грузовика стояли моряки из особого отдела.

Несколько ниже их сидели люди, одетые в штатское и полувоенное платье.

— Прими арестованных,— сказал моряк.

Арестованные молча заносили ногу через борт грузовика и

прыгали на мостовую. Тот, кто прыгнул первым, поскользнулся и схватил меня за локоть.

— Капитан Марков,— сказал я громко,— что это вы прыгаете, как козел?

Марков посмотрел на меня, изменившись в лице, но не ответил.

— Капитан Марков! Что это вы косите?

— Давай проходить! — сказал ему матрос и указал на дверь комендатуры.

Пока его уводили, я смотрел на свои старые походные сапоги. Они были в глине, грязи и заплатах, но мне показалось, что они сверкали, как новые, знаменитые, хромовые сапоги работы Наума Песиса.