Годы:

Смешные истории:

РАЗГОВОР ПТИЦ

Максим ГОРЬКИЙ

В саду за окном моей комнаты по голым ветвям акаций прыгают воробьи и оживленно разговаривают, а на коньке крыши соседнего дома сидит почтенная ворона и, слушая говор серых пташек, важно покачивает головой. Теплый воздух, пропитанный солнечным светом, приносит мне в комнату каждый звук, и я слышу торопливый и негромкий голос ручья, слышу тихий шорох ветвей, понимаю, о чем воркуют голуби на карнизе моего окна, и вместе с воздухом мне в душу льется музыка весны.

— Чик-чирик,— говорит старый воробей, обращаясь к товарищам.— Вот и снова мы дождались весны. Не правда ли? Чик-чирик.

— Фа-акт, фа-акт,— грациозно потягивая шею, отзывается ворона.

Я хорошо знаю эту солидную птицу: она всегда выражается кратко и не иначе как в утвердительном смысле. Будучи от природы глупой, она еще и пуганая, как большинство во рон. Она занимает в обществе прекрасное положение и каждую зиму устраивает что-нибудь благотворительное для старых голубей. Я знаю воробья: хотя с виду он кажется легкомысленным и даже либералом, но, в сущности, эта птица себе на уме. Он прыгает около вороны с виду почтительно, но в глубине души хорошо знает ей цену и никогда не прочь рассказать о ней две-три пикантных истории.

А на карнизе окна молодой щеголеватый голубь горячо убеждает скромную голубку: «Я умру, умру от разочарования, если ты не разделишь со мною любовь мою».

— А знаете, сударыня, чижики прилетели,— сообщает воробей.

— Фа-акт.

— Прилетели и шумят, порхают, щебечут… Ужасно беспокойные птицы. И синицы явились за ними… как всегда, хе- хе-хе. Вчера, знаете, я спросил в шутку одного из них: «Что, голубчик, вылетели?» Ответил дерзостью… В этих птицах совершенно нет уважения к чину, званию, общественному положению собеседника. Я надворный воробей.

Но тут из-за угла трубы на крышу неожиданно явился молодой ворон и вполголоса отрапортовал: «Внимательно прислушиваясь по долгу службы к разговорам всех, населяющих воздух, воду и недра земли, тварей и неукоснительно следя за их поведением, честь имею донести, что означенные чижики громко щебечут о всем и осмеливаются надеяться на якобы скорое обновление природы».

— Чик-чирик,— воскликнул воробей, беспокойно оглядываясь на доносителя.

А ворона благонамеренно покачала головой.

— Весна уже была, она была уже не однажды,— сказал воробей.— А насчет обновления всей природы это… конечно, приятно, если происходит с разрешения тех сил, коим надлежит сим ведать.

— Фа-акт,— сказала ворона, окинув собеседника благосклонным оком.

— К вышеизложенному должен добавить,— продолжал ворон,— означенные чижики выражали недовольство по поводу того, что ручьи, из которых они утоляют жажду, якобы мутны, некоторые из них дерзают даже мечтать о свободе…

— Ах, это они всегда так,— воскликнул старый воробей.— Это от молодости у них, это ничуть не опасно. Я тоже был молод и тоже мечтал о… ней. Разумеется, скромно мечтал… Но потом это прошло. Явилась другая «она», более реальная… хе-хе-хе… и, знаете, более приятная, более необходимая воробью… хе-хе…

— Э-гм,— раздалось внушительное кряхтенье. На ветвях липы явился действительный статский снегирь, он милостиво раскланялся с птицами и заспорил:

— Э-гм, замечаете ли вы, господа, что в воздухе пахнет чем-то, э?

— Весенний воздух, ваше-ство,— сказал воробей.

А ворона только склонила голову набок и каркнула звуком нежным, как блеяние овцы.

— Н-да… вчера за винтом тоже говорил один потомственный почетный филин… чем-то, говорят, пахнет… А я отвечаю: заметим, понюхаем, разберем. Резонно, э?

— Так точно, ваше-ство…

— Вполне резонно,— согласился почтительно старый воробей.— Всегда, ваше-ство, надо подождать. Солидная птица всегда ждет.

На проталину сада спустился с неба жаворонок и, озабоченно бегая по ней, забормотал:

— Заря своей улыбкой нежно гасит в небе звезды… ночь бледнеет, ночь трепещет, и, как лед на солнце, тает тьмы ночной покров тяжелый… Как легко и сладко дышит сердце, полное надежды встречи света и свободы…

— Это что за птица? — спросил снегирь, прищуриваясь.

— Жаворонок, ваше-ство,— строго сказал ворон из-за трубы.

— Поэт, ваше-ство,— снисходительно добавил воробей.

Снегирь искоса посмотрел на поэта и прохрипел:

— М-м… какой серый… прохвост. Он что-то там насчет солнца, свободы прошелся, кажется?

— Так точно, ваше-ство,— подтвердил ворон,— занимается возбуждением неосновательных надежд в сердцах молодых птенцов, ваше-ство.

— Предосудительно и… глупо.

— Совершенно справедливо, ваше-ство,— отозвался старый воробей,— глупо-с. Свобода, ваше-ство, суть нечто неопределенное и, так сказать, неуловимое…

— Однако, если не ошибаюсь, вы сами к ней… взывали?

— Фа-акт,— вдруг крикнула ворона.

Воробей смутился.

— Действительно, ваше-ство, однажды воззвал… но при смягчающих вину обстоятельствах…

— А… то есть как?

— Тихо сказал: «Да здравствует свобода» — и тотчас же громко добавил: «В пределах законности».

Снегирь посмотрел на ворона.

— Так точно, ваше-ство,— ответил ворон.

— Я, ваше-ство, будучи надворным воробьем, не могу себе позволить серьезного отношения к вопросу о свободе, ибо сей вопрос не значится в числе разрабатываемых ведомством, в котором я имею честь служить…

— Фа-акт,— снова каркнула ворона. Ей все равно, что подтверждать.

А по улице текли ручьи и пели тихую песню о реке, куда они вольются в конце пути, и о своем будущем:

— Широкие, быстрые волны нас примут, обнимут и в море с собой унесут, и снова, быть может, нас в небо поднимут горячего солнца лучи, а с неба мы снова на землю падем прохладной росою в ночи, снежинками или обильным дождем.

Солнце, великолепное, ласковое солнце весны, улыбается в ясном небе улыбкою бога, полного любви, пылающего страстью творчества.

В углу сада, на ветвях старой липы, сидит стайка чижиков, и один из них вдохновенно поет товарищам где-то слышанную им песню о Буревестнике.

Здесь кончается текст, запрещенный царской ценпурой, и начинается песня о Буревестнике: «Над седой равниной моря» и т д.