Годы:

Смешные истории:

РАБОТЯГА

Николай ШТАНЬКО

 

clip_image002

 

Была ночь. Более того, был первый час ночи — чудесной майской ночи. В лунном свете нежно таяли сахарные ветки цветущей акации. В скверах и парках, выбирая почему-то теневые стороны, сидели парочки и, судя по всему, вряд ли обсуждали производственные вопросы.

Филипп Николаевич, председатель горсовета, и его старый, времен гражданской войны, друг Никита Иванович, директор музея, не спешили домой. Они шагали по голубому асфальту и говорили о рыбалке, о шахматах, о любви…

— А я люблю уху с уксусом и без всяких приправ. Только варить ее надо там же. На месте преступления…— проникновенно начал Филипп Николаевич и вдруг замолк на полуслове.

— Смотри,— прошептал он благоговейно.— Все еще работает…

Никита Иванович мечтательно поднял голову. На той стороне улицы высилось здание горсовета. Все окна его спокойно сияли лунной голубизной, кроме одного — ядовито- зеленого. Так и угадывалась за этим окном укоризненно со-
гбевная спина и преждевременная льгсина, осененная нимбом настольной лампы.

— Мы вот гуляем себе, время транжирим, а Филькин трудится…— сокрушенно вздохнул Филипп Николаевич.— Ночи напролет просиживает…

— А может, «Вокруг света» читает,— робко вставил директор музея,— или его разбудить забыли?

— Не меряй на свой аршин. Если бы все у нас так работали! Самоотверженный он какой-то…

Друзья замолчали и ускорили шаг. Дрелесть прогулки померкла. И уже не цветущие ветви, а просто зеленые насаждения вставали на их пути.

…Прочная слава самоотверженного работника и ужасно занятого человека установилась за Антоном Савельевичем Филькиным, заведующим городским отделом культуры. Стоило раз увидеть его, чтобы сразу же убедиться, насколько он заслужил эту славу.

Филькин всегда спешил. Ходил он словно по наклонной плоскости, бесконечно ускоряя шаг, и поминутно смотрел на запястье левой руки. В воспаленных глазах его раз и навсегда застыло отчаяние опоздавшего на поезд пассажира, а руки, когда они не были заняты портфелем, дергались в таких порывистых движениях, будто он ежесекундно хватался за соломинку. Когда же Антон Савельевич засыпал на каком- нибудь ответственном совещании, соседи сочувственно шептали: «Умаялся, работяга»,— и сострадательно улыбались.

Рабочий день Филькина был понятием условным. Состоял он главным образом из вечера и поздней ночи. И каждая минута этого неопределенного отрезка времени была наполнена до краев кипучей деятельностью, отчаянным напряжением всех его сил и способностей.

В половине двенадцатого Филькин, .засланный и хмурый, вбегал в кабинет и захлопывал за собой дверь с таким видом, как будто за ним гнались по пятам. Отдышавшись, он привычным жестом швырял на диван портфель и кидался к подпрыгивающему от ярости телефону.

— Горкультотдел слушает! — выпаливал он одним духом и потом, болезненно морщась, скандировал: — Вы же. Знаете. Мне. Некогда.

Измятое лицо Антона Савельевича с еще свежим оттиском пуговицы от наволочки на левой щеке принимало озабоченное и несчастное выражение. Он медленно обходил вокруг стола, отечные тумбы которого подкашивались под тяжестью бумажных завалов, и обреченно опускался в жесткое полукрес- ло с протертым до дыр сиденьем.

Так начинался каждый рабочий день этого страстотерпца.

И дни эти походили друг на друга, как передовицы в плохой газете.

…Антон Савельевич порылся в одной кипе бумаг, ворохнул другую… Быстро выдвинул ящик стола, заглянул в него невидящим оком и так же быстро задвинул обратно. То же самое проделал со вторым, с третьим…

За этим занятием застала его секретарша Татьяна Павловна.

— Там вас люди с утра ждут,— доложила она.

— Пусть подождут. Не разорваться мне! Куда вы задевали…

— Да ведь многие третий день сидят!

— И откуда только время у людей берется?.. Это что, столько почты привалило?

— Да. Будете смотреть?

— Некогда. Складывайте в тот ящик.

— Больно долгий он у вас. Некоторые товарищи по второ- му разу пишут.

— Боже мой! И находят же люди время письма писать! Тут читать их и то некогда. Куда вы задевали… этот… Как его…

— Да что?

— Гор-культ-дел-слушает! Совещание библиотечных работников? Не могу. Занят. У меня смотр. Ничего не поделаешь. Переносите на послезавтра. Художественная самодеятельность— это вам не фунт… Всего хорошего! Куда лее вы его задевали?

— Да кого — его?

— Я, кажется, ясно сказал: материалы к справке на заседание исполкома городского Совета о состоянии клубной работы за истекший квартал текущего года.

— На столе у вас лежат. Уже неделя, как вы их держите.

— То-то и есть, что неделя. А срок был дан — три дня! Конечно, не вам за это голову снимать будут… Гор-куль-дел- шает! Что? Смотр. Не могу. Занят. У меня совещание библиотекарей. Переносите на послезавтра. Библиотечное дело— это вам не фунт… Ну и что ж, что сроки? Мне не разорваться. Я не железный. Пока… Так… Что еще у вас ко мне?

— Может быть, хоть это письмо посмотрите?

— После, после! Дайте мне справкой заняться. А что за письмо? Из редакции! Что ж вы его в общий ящик суете? Понимать надо. Гм… Вырезка какая-то… «Порочный стиль работы?». Батюшки! Когда ж это они нас так успели?

— Я еще в воскресенье читала.

— И успевают же люди газеты читать! Да… не загружен у вас рабочий день. Явно не загружен. Садитесь и срочно пишите ответ: статью обсудили, факты подтвердились, меры приняты. Или нет, лучше так: статью обсуждаем, факты подтверждаем, меры принимаем. Впрочем, вы напутаете. Я сам.

Секретарша вышла. Филькин отодвигает папку с материалами к срочной справке. Берет чистый лист бумаги, выводит на нем название газеты и тяжело задумывается. Муки творчества прерывает телефонный звонок.

— Изобрели тебя на нашу голову,—ворчит Филькин, стискивая хрупкое горло телефонной трубки.— Гор-дел-шет! Ах, Филипп Николаевич? Здравствуйте, Филипп Николаевич! Как на рыбалку съездили? Какую справку? Ах, справку! Вчера до трех часов сидел. Заканчиваю, Филипп Николаевич. Во вторник сдам. Как четверг? Неужели сегодня четверг? До чего ж время летит… Тогда вечером пришлю. Отрывают. То смотр, то совещание. Вот и я говорю: важные мероприятия. Ясно. Понимаю. Нет, нет. Не беспокойтесь. Не подведу. Сделаю. Кровь из носу, а сдам. Всего наилучшего.

Филькин бережно, как младенца в люльку, кладет трубку, решительно отодвигает начатое письмо, некоторое время лихорадочно роется в папке с материалами, затем энергично набрасывает на чистом листе бумаги: «Справка о состоянии.. > Но извечный враг его телефон высовывает из бумажного хаоса тупое рыльце трубки и вдруг рассыпается злорадной трелью.

— Гор-дел-шет! Из редакции? Очень приятно! Здорово это вы нас, того… Хе-хе! Очень стилистично. Обсуждаем. Подтверждаем. Принимаем. Ясно. Понимаю. Сегодня получите ответ. Кровь из носу! А как же? На то и критика…

Филькин швыряет трубку, затем опять снимает и, воровато оглянувшись по сторонам, сует ее в бумажный омут. Срочная справка отлетает на другой конец стола. На ее место ложится письмо в редакцию. Опять мучительное раздумье. Прерывает его все та же настырная секретарша.

— Вы бы, Антон Савельич,— пристает она,— дали все- таки инспектору задание. Пятый день человек томится. Ждет, когда вы его примете. Вчуже и то смотреть больно…

— Подумать только, люди даже томиться время находят! Подождет. Некогда мне!

— Справку сегодня печатать будем?

Антон Савельевич подозрительно покосился на телефон, отодвинул от себя письмо и придвинул справку.

— А как же? Я сказал — кровь из носу…

Страда в полном разгаре. Стоит Филькину приняться за" справку, как становится совершенно очевидным, что письмо в редакцию никак нельзя откладывать. С другой стороны, едва только он заносит перо над злополучным письмом, как перед ним возникает образ резгневанного председателя горисполкома. И чем дольше перекладывает с места на место эти две бумажки Филькин, тем ярче в его глазах разгорается беспокойный огонек, тем судорожнее становятся движения рук, рыщущих по столу в поисках соломинки. Но соломинки нет.

Когда, уже под вечер, вошла Татьяна Павловна и потребовала подписать ведомость на выдачу зарплаты, Филькин сидел, обхватив голову руками, и безнадежно глядел на обе бумажки, лежащие перед ним рядком.

— Некогда, да некогда же…— простонал он.— Разве не видите? Петля! Вот вас бы на мое место…

Но секретарша на этот раз проявила такую настойчивость, что он вынужден был уступить. Кряхтя и поминая недобрым словом каких-то дармоедов, Филькин подмахнул ведомость.

Это было единственное дело, которое ему удалось совершить за весь день.

…Чуть-чуть серел рассвет очередного воскресного дня. Город безмятежно спал. Филипп Николаевич со своим другом ехали по пустынным улицам, и удочки, словно корабельные снасти, топорщились над парусиновой крышей старенького «Москвича».

— Мы, наверное, сегодня раньше всех встали,— с удовольствием отметил председатель горсовета и вдруг осекся.

Прямо на них надвигалось знакомое здание с темными окнами. И только одно окно, как всегда, источало на тротуар ядовитую парижскую зелень.

— Ну что ты с ним будешь делать! — горестно всплеснул руками председатель.— Ведь как трудится человек! А мы в понедельник на исполкоме бить его собираемся. Не везет бедолаге! Старается, из кожи лезет, ну, просто копытом землю роет! А вот не тянет… Совещание провалил, смотр сорвал, кадры растерял, справку пустяковую вторую неделю составить не может. Черт его знает почему! Просто загадочный человек какой-то!

— Давай зайдем к нему,—предложил Никита Иванович.— Побеседуем. На рыбалку захватим. Пусть свежего воздуха глотнет…

Друзья поднялись на второй этаж, вошли в приемную Филькина. И попали в сонное царство. Спала тетя Дуся, свернувшись калачиком на несгораемом ящике и прижимая к груди швабру. Спала секретарша, откинув голову на спин
ку стула и уронив руки на клавиши пишущей машинки. Замерли -в воздухе на полпути к бумаге мушиные лапки «Мерседеса». Из методкабинета доносился мощный храп одичавшего от безделья инспектора.

— Эк, дрыхнут,— заметил председатель, невольно позевывая.— А хозяин, небось, за всех отдувается.

Хозяин отдувался во сне. Он прирос небритой щекой к успевшей уже пожелтеть злополучной бумажке, на которой значилось: «Справка о состоянии…» — и мирно посапывал. Зеленый нимб настольной лампы колыхался над скорбно сияющей лысиной. Свежий предрассветный ветерок врывался в раскрытое окно, шевелил листы входящих и исходящих, роняя их на пол…

— С добрым утром! — приветствовал Филькина председатель горсовета, усаживаясь напротив него.—Здравствуй, Антон Савельевич!

Работяга вскочил, взметая бумажные вихри, и привычно прирос к телефонной трубке. Так их потом и «е смогли оторвать друг от друга.

— Некогда, Филипп Николаевич, работы по горло! — осовело мигая глазами, кричал в трубку Филькин, спросонья воображая, что председатель разговаривает с ним по телефону.

— Чего некогда? Здравствуй, говорю. Как живешь?

— Некогда жить. Текучка заела!

— Да брось ты телефон! Расскажи, как работается…

— Некогда работать, времени не хватает!

…Когда друзья садились в машину, их все еще преследовал осипший тенорок Филькина, надрывавшегося у телефона:

— А насчет оправки не беспокойтесь! До утра сидеть буду… Кровь из носу!