Годы:

Смешные истории:

ОПЕЧАЛЕННАЯ РАДОСТЬ

Вяч. ШИШКОВ

 

В вестибюль больницы вошел крестьянин. В руках кнут, валенки в снегу, бороденка мокрая. Он спросил швейцара:

— А где бы мне гут, милый человек, покойника отыскать, родственника моего? Я за ним с гробом из деревни приехал.

— Иди в бюро справок,— важно ответил швейцар и с не
уважением посмотрел на посетителя.— Вон в окошечке бюра. Шагай… Да снег-то отряхни с ножищ!

Крестьянин околотил кнутом снег с сапог и робко подошел к окошечку:

— Гражданочка, будьте столь милостивы, мне бы покойничка получить… Брат мой двоюродный у вас помер.

Сестра милосердия поджала сухие губы и лениво подняла на крестьянина блеклые глаза:

— Как фамилия?

— Это кому? Мне-то?

— Не тебе, а покойнику… Ну, скорей, скорей!

— Покойнику фамиль, конешно, Захаров, а звать Василий. Значит, Василий Захаров он будет. Вот, вот…

Сестра, снова поджав губы, стала перелистывать книгу с записью умерших.

— Василий Захаров в книге не значится,— сказала она.— Погоди, погоди, я еще раз посмотрю. А ты откуда знаешь, что он помер?

— А нам на деревню телеграмма была отстукана из вашей больницы. Правда, что Ваську-то, как захворал он, привезли в скорой карете в другую больницию, земляк был r то время при нем, сказывал нам. А там определили, что заразный Васька-то, ну, его сюда к вам, то ли живого, то ли мертвого, я не могу знать, только что в телеграмме отстукано — помер.

Сестра поднялась, подогнула отсиженную ногу и, опершись о стол, сморщилась от неприятного ощущения в ноге.

— Погоди, я справлюсь,— сказала она.— Может быть, еще не успели записать, а может, и похоронили…

— Похоронили?! То есть как это похоронили без родственников?

— А ежели б родственники за ним год не приехали? Глупости какие говоришь! Погоди,—И сестра скрылась во внутреннее помещение больницы.

У крестьянина от неприятности забилось сердце, он все ахал про себя, все покряхтывал, уныло крутил головой. Пробираясь чрез толпу посетителей, он подошел к окну, заглянул во двор. Мухрастая лошаденка теребит сено, на санях красный гроб — вечное жилище его двоюродного брата.

— Иди сюда! — услышал он окрик.

Крестьянин торопливо подошел к сестре и неизвестно почему заулыбался, обнажая белые зубы.

— Василий Захаров не умер, а жив. Он поправляется. Дней через пять-шесть мы выпишем его…

Улыбка на лице крестьянина враз исчезла, лицо вытянулось, глаза стали злыми.

— Как это жив? Как это поправляется? — заговорил он, задыхаясь.— У меня телеграмма… Это что же вы, товарищи хорошие, путаете, не можете покойника отыскать. Видно, вас еще в стенгазете не продергивали?! Слышишь, гражданка? Я из района бумагу имею при себе… Без покойника я не уеду. Вот погляди, полюбуйся, гроб во дворе стоит…

Сестра трижды менялась в лице, трижды хотела остановить собеседника, но он палил словами, как из пулемета. Из внутренних покоев вышла краснощекая сиделка в белом халате и встала возле сестры, олсидая, что будет дальше. Сестра резко сказала:

— Я тебе в последний раз говорю, что твой родственник Василий Захаров жив и поправляется.

— То есть, как это жив?! — зашумел крестьянин.— Подавай мне покойника! Это у тебя, может, другой Василий Захаров поправляется, а мой Васька помер, я это лучше тебя знаю, телеграмма у меня… Веди меня к главному доктору!

— Да что ты, дядя, с ума сошел?! — не своим голосом закричала сестра.

— Я тебе не дядя, ты мне не племянница…

— Гражданин!—загалдели столпившиеся возле них.— Орать здесь нельзя. А ты требуй, чтоб показали тебе родственника, вот… И вопрос разрешится конкретно. Очень даже странно ваше поведение. Вас утешают в смысле жизни вашего кузена, а вы делаете жесты кнутом и шапкой… Довольно глупо!

— Вот что, гражданин,— заговорила деловым голосом румяная сиделка.— Надевайте халат, идемте со мной. Василий Захаров в моей палате. Можете с ним свидание иметь. Надо, гражданин, быть сознательным…

Крестьянин сразу затих.

— Ах, мать честная, неужто Васька жив? — закрутил он головой. Раздались сдержанные хохотки, колкие словечки: «Видно, пьяный, не проспался еще», «Нет, должно, матка из люльки уронила его, головой ударился». Меж тем дядю обрядили в белый халат, повели по коридору. Он шел, нетвердо ступая по скользкому паркету. Сердце его сжималось недобрым предчувствием и страхом. Вошли в палату 25, сиделка остановила его возле койки и сказала:

— Ну вот, признавайте друг друга.— И ушла. Вытянувшись, лежал на койке молодой парень, глубоко запавшие глаза его приветливо взглянули на вошедшего.

— Вася, ты? — уныло спросил крестьянин.

— Я, брат… Нешто не узнал?

— Не узнал и есть… Шибко исхудал ты. И башка обритая. Значит, не умер, жив?

— Как видишь. А ты что? Ты не рад, что ли?

Кровь бросилась крестьянину в голову, заскучал живот, и ноги ослабли. Он шлепнулся на край койки и, давясь словами, забормотал:

— Как не рад. Известное дело — рад. Ведь ты не чужой мне,—смущенно замигал крестьянин.— Только видишь ли, Вася, какое дело вышло нехорошее… По моему адресу была телеграмма из больницы на деревню отстукана, что ты совсем померши. Я, значит, взгрустнул, поплакал тихомолком и побежал скорей доложиться об этом в сельсовет. А как считаешься ты у нас первым комсомольцем, общественником, там подняли великую бучу, выдали мне аванец средств и велели как можно скорей ехать за тобой, и купить красный гроб, и везти тебя.

Крестьянин передохнул и кивком головы откинул свисавшие на лоб волосы. Выздоравливающий, глядя на своего родственника, менялся в лице.

— Что за чертовщина такая, не могу понять! — сказал он слабым голосом.— Ну-ка покажи, что за телеграмма. Я сам просил, чтоб больница послала. Я без гроша, один. Ну-ка, покажи.

— Сейчас, сейчас. Она в кошеле, а кошель на вешалке. Тьфу ты, как прошиблись мы: за мертвым ехал, а ты живой. Главное дело в том, музыкантов из города вытребовали, человек двадцать трубачей да барабанщиков приехали к нам еще при мне. Избы украшают елками, траурные флаги, а плакаты парни стряпают, комсомольцы. Словом, похороны что надо. Эх, Вася, Вася, брат!.. А с музыкой все трудящиеся хотели выйти за пять верст вперед, в деревню Машкину, туда я должен привезти к завтрашнему утру твое тело, Вася…

Комсомольцу было смешно, больно и обидно. Но светлое сознание, что вот его, незаметного работника, оказывается, очень ценила молодежь, товарищи,— это сознание стало теперь в мыслях Василия Захарова вп всей своей силе и сразу смяло было охвативший его гнев.

— Ерунда! — весело воскликнул он и приподнялся.— Ерунда! Сходи за телеграммой… И не печалься, что я жив…

— Эх, Вася! Не в том дело. А дело вот в чем. Главный член из города обещал прибыть и еще председатель комсомола.

Через две минуты комсомолец читал вслух телеграмму:

«Опасно больной Василий Захаров больнице Память Октября палате 25 помер. Переведите деньги. Администрация»,

— Двадцать пятого помер ты, а сегодня двадцать седьмое. А уж завтра похороны твои.

— Ну, так и есть. Переврали, дьяволы! Не помер, а но
мер двадцать пять, палата. Понимаешь? Ну, теперь поезжай, брат Федор, разъясни там… Тьфу!

Через два дня Василий Захаров получил с родины телеграмму. Собравшиеся на его похороны выражали восторженное чувство по поводу его мнимой смерти и горячо желали ему скорейшего выздоровления.