Годы:

Смешные истории:

ОПАСНАЯ МЫСЛЬ

Александр ЛАЦИС

Откуда взялся писатель Триптих, точно неизвестно. Говорят, что раньше он служил в граммофонном отделе универмага.

Последнее время Триптиху не по себе.

Многие лета на обсуждениях, дискуссиях, юбилеях Триптих выступал по своей испытанной системе.

Слушал трех-четырех ораторов, ухватывал главное направление и начинал быстро и взволнованно выражать совершенно то же самое. Ради придания речи творческого своеобразия, писательского колорита в ход пускались испытанные приемы, а именно: непосредственность, взволнованность, пафос, жизненные примеры и наблюдения.

Из этого Триптиха, может, получился бы талантливый ак- тер-импровизатор. Ах, как он изображал взволнованность!

Особенно хорошо удавались заранее придуманные оговорки, работавшие на графу «непосредственность». Вы как бы присутствовали при кипении, бурлении, клокотании мысли. Не сразу находит оратор нужное, точное слово:

— Пусть на меня обидится уважаемый автор, вот. Но я не могу не сказать, дорогие мои, о моем невыразимом, вот, волнении. О том впечатлении, которое на меня произвела его книга. Это праздник, вот. Как сейчас помню, я ехал в поезде. Ехал я в поезде. Кругом раскинулись необозримые поля, луга, одним словом. Вот. Вы понимаете, что я хочу сказать? Нет, почему же огороды? Совсем не огороды. Просторы, вот. Эта книга — она зовет. Она зовет нас вперед, и я протягиваю руки и говорю: давайте вместе идти вперед! Именно такие книги нужны нам, товарищи! Они зовут нас в это прекрасное, светлое. Вот в это они нас зовут. Вот.

Много лет держался Триптих на одной лишь эмоциональной пене. Если бы Триптих умел создавать афоризмы, он бы изрек: «Я не из тех писателей, которые пишут. Я из тех писателей, о которых пишут».

Репортеры привычно строчили: «С взволнованной, темпераментной речью выступит тов. Триптих» или: «Ярко и убедительно раскрыл…»

Шли годы. Годы шли. Вот. (Извините, очень прилипчивое словечко.) Триптих выступал все длиннее. Репортеры писали все короче. «К этому именно присоединились тт. Триптих, Ублажаев и Амба». Или: «В обсуждении приняли участие также тт. Триптих, Ублажаев и другие».

Наконец, последний звонок: «Выступили также Ублажаев, Триптих и др.».

Еще один шаг, еще одна ступень — и глухая пропасть забвения, именуемая «и другие», поглотит его звучное имя.

«И другие» означает, что в Домах творчества не будет отдельной комнаты.

«И другие» означает, что, записавшись в прения не сразу, можно вообще не получить слова. А записываться заранее Триптих не может, поскольку, куда гнуть, ему неведомо.

Пропасть забвения была совсем близко. Как пишут в детективных романах, гибель казалась неминуемой. И вдруг Триптих пружинно подскочил и перелетел на другую сторону пропасти, вот,— забвения.

Вместо жизнеутверждающего «вот» теперь он к месту и не к месту вставлял нигилистическое «нет». После трех-четы- рех ораторов брал слово и весьма эмоционально, опять же задушевно, приводя жизненные примеры и прочая, и прочая, и прочая, начинал возражать предыдущим товарищам:

— Кругом что? Луга, поля, огороды. Да, да, именно огороды. Не просторы, как некоторые утверждали в те нелегкие времена. А в книге нет ничего нового. Эта книга — праздник. Она зовет нас вперед. А я протягиваю руки и отвечаю: нам нужны книги, которые не зовут нас вперед. Не бодрой, не передовой должна быть наша творческая палитра. Нам не нужна жизнеутверждающая литература. Не нам нужна литература.

Его так мутило и выворачивало наизнанку на слове «нет», что даже видавшие виды репортеры терялись. Но затем уверенно находили обтекаемую форму отчета: «С тт. Ублажае- вым и Амба не согласился тов. Триптих».

Какая-то девица, воспитанная на чистом Дебюсси с нечистой примесью Би-би-си, призывно верещала в телефон: «Есть новостя. Ужасно смело говорил Триптих. Это было прогрессивное выступление… Заходите ко мне, расскажу подроб- ненько. Я все записала».

Триптих выступал и все повторял: «Нам не давали. Не рекомендовали. Неправильно ориентировали. Не нацеливали писать талантливо, вдохновенно. И потому мы не могли. И я не писал. Талантливо. Вообще не писал. Не имел возможности выразить. Теперь нам создали условия, и мы выразим».

Какую бы, собственно, мысль выразить? Триптих не затруднял себя таким вопросом. Выражать он не собирался. Решил, что новой пластинки хватит надолго. Можно будет несколько лет хвастать тем, что он, Триптих, ничего не писал, и гордо козырять своей пустотою, яко особого рода доблестью.

Но прошло полгода, год, и даже знойные девицы перестали вслушиваться в монотонные шелестения: «Нам не давали… Мы не могли…»

Писатели между тем писали. Кто как мог. У одних не получалось, у других получалось. Люди работали.

Триптих издавая только звуки. Он ухватывал, подключался и доходил до абсурда, всегда занимая одну и ту же позицию: самую шумную.

Пластинка, впрочем, истерлась удивительно быстро. И снова чуткие репортеры отмечали: «Выступили также Амба, Триптих и другие».

И вдруг Триптих замолчал. Притих. Ибо пришла наконец к нему, к Триптиху, Мысль.

Пришла и ехидно сказала:

Не тот, товарищи, писатель,

Кого не знает наш читатель.

А тот, товарищи, писатель.

Кого читает наш читатель.

Мысль не уходит, буксует на месте. Триптих больше не выступает. Опасно: вдруг забудется, проговорится и эту мысль выразит?