Годы:

Смешные истории:

НАШ ЧЕЛОВЕК В СТОЛИЦЕ

Александр СУКОНЦЕВ

 

Согласно последней переписи, в Москве проживает семь миллионов двадцать восемь тысяч триста сорок один москвич. Из них восемь тысяч триста сорок один — бывшие лучезарцы.

Два раза в день — утром и вечером — эти лучезарские москвичи собираются на Павелецком вокзале. Они встречают и провожают родственников и знакомых, знакомых и их родственников и родственников их знакомых.

В остальное время суток они наравне со всеми работают в учреждениях и на предприятиях, смотрят по телевизору КВН, ходят по магазинам. И еще успевают выполнять различные просьбы и поручения, которые поступают из Лучезар- ска в письмах, по телефону, в телеграммах и с нарочными.

Все восемь тысяч триста сорок успевают, и только триста сорок первый не успевает. Как ни прискорбно, тот сорок первый — я.

И что больше всего обидно, просьбы пустяковые, а я почти ни одной не сумел как следует исполнить. Все что-нибудь да помешает мне. А вернее, это я сам отговорки придумываю в оправдание.

Судите сами.

У одного довольно гениального лучезарского художника слова белье с веревки пропало. Все как есть. Осталась только, извините, майка. Обворованный художник слова завернул эту, опять-таки извините, деталь туалета в бандероль и со своим личным автографом прислал мне.

«Ищи вора».

Как мне следовало поступить? Ну, разумеется, всесторонне обследовать предмет туалета и взять след. А я начал глупо философствовать — что, да как, да в каком смысле. Время-то и упустил. Обворованный художник слова, как потом выяснилось, на меня мало надеялся, другого жителя столицы попросил. Тот не в пример мне проявил расторопность, клич в прессу бросил. Привлек к поискам краденого широкую общественность.

А я в дураках остался.

Или вот другой случай.

Один знакомый знакомого моей лучезарской троюродной
тети Клавы — спортсмен, физкультурник. Он ходок. Нет, ходьбун. Опять не то. В общем, он ходит на очень длинные дистанции. Пешком. Вот этот, стало быть, физкультурник купил там, в Лучезарске, себе ботинки. И не прошел он и десяти своих обычных сверх- длинных дистанций, как на левом ботинке отлетела набойка.

clip_image003Троюродная тетя Клава сообщила мне по телефону, чтобы я в воскресенье в пять тридцать утра был в аэропорту Быково и встретил там рыжего Васю, который прилетит этим рейсом и проинструктирует меня, что я должен делать по поводу спортсменовской набойки.

Рыжий Вася, которого я по своей малой смекалке не без труда отыскал в аэропорту, разъяснил мне все очень просто:

— Ты, браток, сходи-ка к министру. Скажи ему, нехай трудящих не обдуривают, а набойки прибивают как следует. На совесть. Вот и все.

Конечно, это был единственно правильный путь, поскольку с министром мы живем в одном городе, ходим по одним улицам. Чего проще где-нибудь в подземном переходе прижать его к стенке, облицованной метлахской плиткой, и передать ему Васи рыжего слова.

Этой осенью ночью у меня в квартире раздался звонок. Все почему-то спали. Я вскочил, посмотрел на будильник — пятнадцать минут четвертого. Спросонья никак крючок не найду. Открываю дверь. На пороге — трое: двое мужчин и женщина. Мужчины с чемоданами, на женщине рюкзак висит.

Впереди стоит высокий, чубатый молодец в кепке и улыбается.

— Ну,— говорит он радостно и громко,— вот мы и прибыли.

Раскидывает молодец руки, словно боится, что я из квартиры мимо них выскочу. А куда же выскочишь босой и в одних трусах! Идет он на меня с раскинутыми руками и с явным намерением облобызаться. Деваться некуда, я тоже раскидываю руки. Лобызаться так лобызаться. Целует молодец меня в ухо, а я его — в небритую щеку.

Поцеловались, я спрашиваю;

— А вы, извините, к кому?

— Вот тебе и раз,—отвечает долговязый,— к тебе, конечно, к кому же еще.

Ну, раз люди приехали ко мне, приглашаю войти в дом. Входят они, чемоданы свои на пол возле трельяжа ставят, гражданка рюкзак снимает и туда же. Раздеваются. Долговязый между тем поясняет ситуацию:

— Приехали, понимаешь, на Павелецкий в два часа, дополнительным. Мои,— он показывает на своих спутников,— говорят: давай на вокзале переждем, пока рассветет. Куда ночью пойдем? А я им толкую: да что вы! Можно сказать, в двух шагах сидеть от тебя и не прийти. Да ты мне такого свинства век не простишь. Правда ведь?

Я кивнул головой.

— А ты знаешь, как мы адрес твой нашли?

— Может,— говорю,— вы завтра проинформируете, а сейчас с дороги отдохнете?

— Отдохнуть не мешает, но пока ты стелешь нам постели, я все-таки расскажу. Тебе же это интересно знать. Справочные ночью в Москве, оказывается, не работают. Так я позвонил самому главному: говори, толкую ему, где мой Мишка живет…

— Гришка,— робко поправляю ночного гостя,— Григорий.

— Ну да, я и говорю: МишкаТришка. Так тебя тетка Ле- окадия называла.

— Какая Леокадия?

— Ну ты что, здесь в столицах всех своих родных перезабыл? Помнишь, в 1948 году ты шел на демонстрацию и забежал к тетке Леокадии, а я тебе еще сказал, что ее дома нет. Мы же по соседству с ней жили. Вспомнил?

— Вспомнил…

— То-то же.

Все для этих дорогих гостей сделал: на неделю, пока они жили, тещу переселил к сослуживцу, детей устроил в интернат, а сами с женой жили в гостинице по их паспортам. Долговязому организовал очередь на мотоцикл с коляской, его попутчику по купе •— путевку в Цхалтубо. Женщину с рюкзаком всю неделю водил по редакциям и издательствам. Она оказалась самодеятельной писательницей, а в рюкзаке — часть ее произведений. Удалось пристроить два рассказа в журналы «Собака — друг человека» и «Ухо, горло, нос».

Кажется, гости были довольны. Но вот в день отъезда долговязый, которого, оказывается, звали Федей, вдруг изъявил желание:

— Мне бы картошечки по-украински.

А у нас в доме, как на грех, ни одного украинца. Звоню в ресторан гостиницы «Украина», чтобы срочно прислали повара для инструктажа. Отвечают: «На дому не инструктируем».

Так и пришлось подавать картошку обычную, жареную. Гость был великодушен. Но на вокзале, когда я их провожал, он все-таки сказал:

— А к следующему моему приезду жена пусть научится по-украински-то.

— Обязательно,— заверил я.

Но на душе заскребли кошки: такого пустяка не смог сделать.

А уж совсем недавно я опростоволосился самым элементарным образом. Утром ко мне на работу пришла симпатичная молодая девушка и с порога заявила:

— Я пришла к тебе с приветом. Из Лучезарска. От дяди Степы.— И подает мне письмо.

Читаю. Пишет дядя Степа (фамилию его на письме я не разобрал): податель сего письма — женщина по имени Рая. Она поругалась третьего дня с мужем и решила от него уйти. Ты, пожалуйста, устрой Раю с жильем. На первое время можно даже в общежитии. Ну, а потом — дело ее молодое,— конечно, и отдельную квартирку. Подыщи ей работу поинтересней — рублей на 150, не меньше. Ну, о таком пустяке, как прописка, я не говорю. Вот и все. Твой дядя Степа.

Дядей у меня всего в Лучезарске восемь, но Степы среди них, по-моему, нет.

Но это не так уж важно. Раз человек назвался «дядя», значит, он дядя.

И я, как племянник, а главное, как земляк, или, как сказал мне один из наших, лучезарских, как «полномочный представитель», обязан…

— А вы где остановились? — спрашиваю я беглянку по имени Рая.

— Нигде,— просто говорит она и с недоумением смотрит на меня.

— Да, да, конечно,— исправляю я собственную оплошность,— о чем это я болтаю, поживете пока у меня.

Короче говоря, привел я ее домой. Очень долго на кухне объяснял ситуацию жене. Но разве жены всегда нас понимают?

Прощалась Рая со мной подчеркнуто холодно.

— Дядя Степа меня, правда, предупреждал, что вы малость того… Но чтобы до такой степени…

Добил меня окончательно некто Петр Иванович. Когда-то его сват вместе с кумой моей тещи был вместе в гостях. И

потому он, естественно, считался другом нашего дома. Дядя Петя приехал позавчера. У него ко мне были всего три маленькие просьбы.

 я выхожу на пенсию. Так вот,  надо сделать не простую пенсиюа персональную. Как-ни-кака я те не ЧУЖ0Й- Во-втоРыхпод старость деньжонок скопил, хочу купить «Волгу».  Но только черную и в импортном исполнении. Ну и последнее, хочу остатние годы провести в столице. Я уж тут и

новый домишко присмотрел на Ленинском проспекте. Давай, действуй.

Все сделал. С квартирой заминка вышла.

— Ну, вот что,— сказал дядя Петя,— мне давно в Луче- зарске говорили, что ты тут землякам не помогаешь, что ты зазнался, зажирел. Значит, так: ты переезжай в мою комнату, в Лучезарск, а я твою квартиру займу. Так уж и быть, хоть квартира у тебя и не новая да и не на Ленинском проспекте. Но что с тебя возьмешь!.. Пакуй вещички. Через неделю приеду.

И он уехал. А я сижу жду…