Годы:

Смешные истории:

МОЯ БИОГРАФИЯ

Остап ВИШНЯ

 

Теперь я уже твердо знаю, что я родился. Но когда я появился на белый свет и даже несколько лет спустя, мать уверяла, что меня нашли в капусте на огороде. А тетка говорила, что меня принес аист, принес в клюве, до хаты не донес, выронил из клюва, и я упал в телячьи ясли, где меня будто и нашли. Бабушка же, наоборот, доказывала, что меня вытащили из колодца, когда поили корову Оришку.

А когда я опрашивал отца:

— Тату, откуда я взялся?

— Вырастешь, сам узнаешь, откуда взялся! Иди лучше в чурки играться! Не мешай мне!

Родился я в ночь с 31 октября на 1 ноября (старого стиля) 1889 года в местечке Груни, Зеньковского уезда, на Полтавщине. Теперь это Грунский район, Сумской области.

Собственно, событие это произошло не в самом местечке Груни, а на хуторе Чечве, близ Груней, в помещичьем имении, где мой отец работал у панов.

Условия для моего развития были вполне подходящие. Подо мною колыбель на веревочках, а я в колыбели, а надо мною мама. Немного поспишь, немного мама накормит, губами почмокаешь — и растешь себе помаленьку.

Так оно, значит, и пошло: ешь — растешь, а потом растешь — ешь!

Родители мои были, как обычно все родители: отец мужского пола, мать женского. У отца и у матери тоже были родители.

Отцов отец (мой дед) был в Лебедине сапожником, мамин отец (тоже мой дед) был в Грунях хлеборобом.

А вообще мои родители были хорошие люди. Чтобы мне не очень скучно было расти, они обзавелись для меня семнадцатью братишками и сестренками. Так мы вместе и росли. Выросло только пять братишек и восемь сестренок. Воспитывались сообща и мальчики и девочки, как теперь в советских школах — совместное обучение.

Стал я, значит, расти…

Как?

Как и все растут, ел хлеб, борщ, кашу, галушки, вареники, печеную картошку, зеленые дички, лопуцки ‘, сверби- гуз[1], черемуху, от которой язык превращался в напильник, вишни — пузо от них становилось красным, ягоды бузины, от которых и лицо, и язык, и голова, и руки, и рубашка были синие-синие, как куриный пуп.

Играл, как и все, в чурки, в мяч, в кегли, в свинки, гонял покотьоло[2], прыгал через перелазы, зимою скользил по льду и спускался на салазках. Бегал наперегонки. Тогда еще стометровок не было, а называлось это так:

— А ну, от груши до соломы! Тю! — и побежали.

«Тю!»— это теперешний выстрел судьи на старте.

Как видите, я рос и делал все то, что в будущем мне пригодилось, как писателю.

—Будет писать! — сказал как-то отец, когда я, сидя на полу, размазывал рукою лужу.

Что имел в виду отец под словами «будет писать», трудно было мне угадать. Возможно, он мечтал о том, что его сын будет работать писарчуком в волостном правлении или будет записывать в церкви попу «в грамотку» — «во здравие» и «за упокой»,— а возможно, в нем реяла более далекая мечта о том, что его сын будет писателем не меньшим, чем земляк Николай Васильевич Гоголь!

Разве угадаешь?

Оправдалось, как видите, отцовское пророчество: пишу, хоть далеко не так, как Н. В. Гоголь…

Но, ой, как много прошло времени, пока отцовское предсказание воплотилось в жизнь!

Писатель не так живет и не так растет, оказывается, как обыкновенный человек.

Что обыкновенный человек? Живет, проживет, помрет… Да и все!

А писатель — нет. О писателе обязательно подай: что повлияло на его мировоззрение, что его окружало, что его организовало, когда он лежал у матери на руках и не думал совсем о том, что когда-нибудь придется писать свою биографию.

А вот теперь сиди и думай: что на тебя повлияло и ты стал писателем, какая нелегкая тебя в литературу понесла, когда ты стал задумываться над тем, «куда дырка девается, когда бублик едят»?

И вот вспоминаешь свою жизнь и приходишь к выводу, что с будущим писателем на самом деле происходят какие-то необычайные явления, не такие, как со всеми, и если бы таких явлений не было, не становился бы человек писателем, а был бы порядочным врачом, инженером, механизатором, дояркой или просто толковым кооператором.

Нападут на тебя эти явления —? и пошел человек писать.

Главную роль в формировании будущего писателя играет природа, а в формировании украинского писателя —еще и ночь, луна, «верба рясна», стреха, картофель, конопли, бурьяны…

Если у мальчика или у девочки есть склонность к задумчивости, а вокруг растет картофель, или бурьян, или конопля,— амба! Так и знайте: из ребенка вырастет писатель.

Так было и со мною.

За хатой недалеко — картофель, на грядке — конопля. Сядешь себе: ветер веет, солнце греет, картофель навевает мысли о поэтических образах, о вселенной, о космосе…

И все думаешь, думаешь, думаешь…

Пока мать не крикнет:

— Пойди-ка, Мелашка, погляди, не заснул ли Павло там часом в картошке. Да осторожненько, не напугай, чтобы не пришлось откачивать…

Так оно и пошло. Начал задумываться. Сидишь и колупаешь перед собой ямку: все тебя вглубь влечет.

А мать, бывало, ругается:

— Что за напасти, кто картофель весь перерыл? Ну вот уж, как попадешься!..

А то влечет тебя вверх…

Тогда ляжешь в клуню на балку воробьев гонять или на вербу за галчатами.

Характер у меня был очень впечатлительный, нервный: стоит отцу показать ремень или кнут-восьмерик — моментально под кровать и дрожу.

— Я тебе покажу балку! Я тебе покажу галчат! Если бы хоть сразу убился, это еще ничего, а то ведь покалечишься, чертов сын!

А я лежу под кроватью, трепещу, носом шмыгаю и думаю печально:

«Господи! Чего только не приходится пережинать из-за той литературы!»

Вот так между природой, с одной стороны, и людьми — с другой, и промелькнули первые годы моего детства золотого.

Потом отдали меня в школу.

Школа была четырехклассная, и не простая, а Министерства народного просвещения. Обучали меня хорошие учителя: Иван Максимович — доброй души старикан, белый-белый, как бывают белыми у нас перед весенними праздниками хаты, и учительница Мария Андреевна — старенькая-преста- ренькая. Она, бывало, все в теплый платок куталась и в желтый кулачок кашляла… Кашлянет, поглядит на нас, а из глаз ее лучи, и такие ясные-ясные и ласковые-ласковые, и те лучи так вас укутывают, так тепло-тепло лелеют, будто смотрит на вас родная ваша мама с ясным, горячим солнышком в глазах. Учили они меня добросовестно, так как сами они были ходячей совестью людской. Любил я их, любил даже и линейку Ивана Максимовича, которая ходила иногда по нашим рукам, школярским, испачканным. Ходила потому, что такая тогда «система» была, но ходила она, когда я того заслуживал, и никогда не ходила больно.

Где теперь та линейка, что выработала у меня стиль литературный? А писал ли бы я вообще, если бы не было старенького Ивана Максимовича и тихой Марии Андреевны?

В это самое время начала формироваться и моя классовая сознательность. Я уже знал, что вот это помещики и господа, а это не помещики и не господа. Частенько, бывало, отец, посылая меня с чем-нибудь к барыне в горницу, наказывал:

— Как войдешь, то сразу поцелуй барыне ручку!

«Важная,— думал про себя,— значит, барыня персона, если

ее ручку целовать надо».

Каким-то неясным было тогда у меня классовое сознание. С одной стороны, целовал барыне ручку, а с другой стороны, как накричит, бывало, за что-нибудь барыня, ногами затопает, я залезу под господскую веранду и шепчу:

— Погоди, эксплуататорша! Придет Октябрьская революция, я тебе покажу, как триста лет из нас кровь пили! — И т. д. и т. п.

Отдали меня в школу рано. Не было, должно быть, мне и семи лет. Проучился я там четыре года, окончил школу.

А отец и говорит:

— Мало еще ты учился! Повезу еще в Зеньков, уездный город, поучись еще там. Посмотрим, что из тебя выйдет.

Зеньковскую школу я окончил в 1903 году со свидетельством, что имею право быть почтово-телеграфным чиновником какого-то очень высокого (чуть ли не четырнадцатого) разряда. Да куда же мне в эти чиновники, когда «мне только тринадцать минуло»!

Приехал я домой.

— Рано ты,— говорит отец,— закончил науку. Куда же тебе, если ты еще такой маленький? Придется еще учиться, а у меня и без тебя уже двенадцать.

И повезла меня мать в самый Киев, в военно-фельдшер- скую школу, поскольку отец, как бывший солдат, имел право учить детей в той школе на «казенный кошт».

Закончил я школу и сделался фельдшером.

А потом все учился, учился, учился, чтобы экстерном сдать экзамен на аттестат зрелости и постучаться в университет.

Удалось мне это сделать, когда мне было уже под тридцать лет.

Вот как добывалось когда-то образование!

А теперь наша молодежь в двадцать три года уже заканчивает высшую школу, они уже врачи, инженеры, агрономы, педагоги, председатели колхозов и т. д.

Вот что значит Советская власть!

Писать я начал, когда мне было уже тридцать лет с гаком. Начал с фельетонов. Было это в 1919 году.

С того времени пишу и пишу…

Так что же, спрашиваете вы, необходимо для того, чтобы стать писателем?

1. Хорошо учиться. На «отлично». Чтобы знать, где надо писать одно «н», где два «н», где нужен «ь», а где он не нужен, где ставится запятая, где точка, где тире, где «не» пишется вместе, а где раздельно.

2. Надо больше читать, чем писать.

3. Не надо писать так, как писали А. С. Пушкин, Тарас Шевченко, А. П. Чехов, Иван Франко, Владимир Маяковский и т. д. и т. п. У классиков и у всех хороших писателей надо учиться, а писать надо по-своему, чтобы читатели говорили:

— Глядите! Написал не Александр Сергеевич Пушкин, а Сергей Александрович Мушкин, а между тем тоже талантливо!

Да здравствует Мушкин!

4. Антон Павлович говорил, что основное в работе писателя не писать, а зачеркивать написанное. Очень ценный совет!

5. Необходим ли для писателя талант? Да, необходим. Но что такое талант? Чудесный, талантливый и «очень смешной» еврейский писатель Шолом Алейхем говорил: «Талант — это такая штука, если она есть, так она есть, а если ее нет, так ее нет!»

Великий писатель Максим Горький о таланте сказал так: «Талант — это труд, работа!»

…Давайте, дорогие товарищи, учиться и работать!

Перевел с украинского Е. Весенин.
 

[1] Свербигуз — дикая редька.

[2] Покотьоло —- детская игрушка, деревянный кружок.