Годы:

Смешные истории:

ЧАСТУШКА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

Е. ВЕСЕНИН

 

Младший научный сотрудник, или, короче говоря, «менесе», Алексей Грошиков тайфуном ворвался в кабинет шефа, крупного ученого, профессора, доктора наук.

Разъяренный бык, недобитый тореадором, выглядел но сравнению с Грошиковым безобидным теленком. Задыхаясь, точно после приступа астмы, он с трудом выдавил:

— Какая подлость?! И вы, Николай Павлович, молчите?!

Шеф не на шутку встревожился:

— Что случилось? Прошу, садитесь!..

—? Мне сидеть некогда! — непочтительно отрезал Грошиков, и его левая бровь полезла вверх — верный показатель того, что волнение достигло предела.

Не зная, как успокоить своего менесе, шеф предложил:

— Валидол не хотите ли?

Грошиков отрицательно помотал головой, но все же таблетку взял. Наступила пауза. Менесе стал дышать ровнее, левая бровь вернулась в исходное положение.

— Успокоились, голубчик? Садитесь и расскажите, что стряслось.

«Голубчик» Грошиков снова отказался сесть и снова начал на высоких тонах, после чего левая бровь поползла вверх.

— Стряслось то, что нас с вами поносят на виду у всего города…

— А вы толком, конкретнее…

— Пожалуйста, могу конкретно: наши добрые отношения кому-то кость в горле…

— А точнее нельзя ли? — Профессор, привыкший считать время не на минуты, а на секунды, терял всякое терпение.

— Точнее? — повторил Грошиков.— Извольте, сообщаю голый факт: Булкин из молекулярной лаборатории вчера вечером б городском сквере распевал похабную частушку. Собственными ушами слышал…

— И что же вы собственным умом поняли? — Профессор откровенно поддел Грошикова, который и прежде уже не раз уличался в беспричинной панике.— Ну, пел? Ну, выпил по случаю праздника? Что в этом страшного?

— Страшное — в самой частушке! Она полна грубых намеков.

— Намеки еще не факт…

— А вы послушайте, не то скажете.,. Сами убедитесь… Вот она, записанная дословно, по свежим следам.— Грошиков вынул блокнот и, явно подражая Булкину, пропел на мотив «саратовских страданий»:

Жизнь его не шоколад,

А сплошной кромешный ад:

Чтобы верность доказать И к начальству быть поближе,

Лижет спину, лижет ниже,

Дальше некуда лизать…

— И это все? — спросил шеф, сохраняя невозмутимое спокойствие, достойное его высокого звания.

— Вам этого мало? — опешил Грошиков.— А шоколад вам ничего не говорит?

— Какой шоколад? — вытаращил глаза шеф, досадуя, что из-за пустяков его отрывают от важного дела.

— Да тут же явный намек на мой подарок к вашему юбилею: фигурный шоколадный торт…

— Вольно же вам принимать на свой счет.

— Определенно и про меня и про вас… Помяните мое слово, частушка эта, как мина замедленного действия, взорвется на весь институт. Но будет поздно, мы станем посмешищем всего города…

Чтобы отвязаться от настырного менесе, шеф пообещал:

— Ладно, ладно, я вызову Булкина, сделаю ему внушение…

— И только? В таком случае примите мое официальное заявление… Я требую принятия действенных мер! Я этого так не оставлю…

Грошиков помчался в местком.

Однако председатель месткома Пташкин и слушать не стал.

— Как чуть прижмет, сразу же в профсоюз! А задолженность по членским взносам кто погасит? Минин и Пожарский? — самодовольно сострил предместкома.

Грошиков тут же уплатил за четыре месяца и далее внес вперед за пятый.

— Теперь другой коленкор,— повеселел Пташкин.

Грошиков по просьбе Пташкина несколько раз повторил

вслух крамольную частушку: предместкома все глубже вникал в ее преступный смысл, а затем под диктовку Гроши- кова записал ее на отдельном листочке и, задумавшись, многообещающе изрек:

— Понимаю! Сочувствую! Налицо явное хулиганство! Тут бы на всю катушку показательный процесс. С общественным обвинителем… Это беру на себя… Как говорите фа- милие? Булкин? — спросил Пташкин и, сделав пол-оборота, стал рыться в картотеке.— Булкин? Булкин?.. Булкин в картотеке не значится… Должен огорчить, он на учете не у нас, а должно быть, в другой профорганизации по месту прежней работы. Нам, так сказать, не подчиненный… Обидно… Так что остается один путь — посоветуйтесь с юристом и — в народный суд.

В юридической консультации Грошикову пришлось снова — в который раз! — поведать о фигурном шоколадном торте, преподнесенном шефу в день юбилея. Но юрист — и попался же такой дотошный крючкотвор! — требовал более вещественных и конкретных доказательств.

— Взвесим факты аква ланцэ — беспристрастно. Ведь кто-то еще, кроме вас, мог подарить профессору такой же шоколадный торт. Предположим, мы де-юре докажем, что частушка посвящена вам, но кто еще, кроме вас, подтвердит, что именно ответчик Булкин ее исполнял? Свидетелей- то нет… Догадайся вы записать на магнитофон, тогда мы легко, как говорится, прижали бы ответчика к ногтю…

Грошиков рвал и метал. Рвал черновики заявлений как недостаточно насыщенные ядом и желчью. Рвал и в новых заявлениях подробно комментировал возмутительную частушку, пригвождая к позорному столбу и пасквилянта Булкина и всех, кто его покрывал.

Грошиков рвал и метал. Рвал подметки, обивая пороги всевозможных инстанций, и метал испепеляющие молнии, которые, увы, ничуть не испепеляли Булкина.

Не находя поддержки нигде в инстанциях, Грошиков мекал сочувствия у случайных прохожих, у совершенно незнакомых людей.

Он без конца повторял всем встречным злополучную частушку и тут же, на улице, в трамвае, в автобусе, приводил все новые аргументы своей незыблемой правоты.

Работа над диссертацией, сулившая Грошикову кандидатскую степень и блестящую карьеру ученого, была заброшена. С любимой девушкой он рассорился. Не желая ее огорчать, он скрыл от нее конфликт с Булкиным, но та интуитивно почувствовала, что с Грошиковым творится что-то неладное.

— Что с вами, Леша? — Она от всей души пожалела его.— Вы очень осунулись, опустились, не бреетесь, совсем захирели. Вы как заплесневелый шоколад…

Одного только слова «шоколад» оказалось достаточно, чтобы привести Грошикова в шоковое состояние.

— Ах, и ты, Брут!—горестно воскликнул Грошиков и выбежал на улицу.

Любимая девушка, имевшая довольно смутное представление об истории Древнего Рима, никак не могла понять, почему Леша назвал ее, Берту, Брутом и почему так бурно реагировал на ее столь невинное замечание.

Вконец обескураженный, никого не замечая, Грошиков возвращался домой. И вдруг оцепенел: впереди него какие- то подростки распевали знакомую частушку.

Жизнь его не шоколад,

А сплошной кромешный ад:

Чтобы верность доказать И к начальству быть поближе,

Лижет спину, лижет ниже.

Дальше некуда лизать…

Вот она — мина замедленного действия! Пакостные мальчишки! Грошиков остановил их и грозно прикрикнул:

— Чего распелись? Что за безобразие!

Мальчишки врассыпную. Грошиков погнался за ними. Ему не терпелось отодрать их за уши: не удалось наказать автора, так пускай хотя бы исполнителей коснется карающая десница. Но мальчишек и след простыл…

Грошиков возвращался домой, сжимая кулаки в бессильной злобе. Левая бровь взобралась высоко на лоб. Он шел, погруженный в тяжелые думы: кто это злонамеренно распространяет в народе частушку, кто расставляет на каждом шагу эту мину замедленного действия?

И ответа не находил…